Современные поэты, о которых необходимо знать

Дмитрий Пригов

«Пригов не был хорошим поэтом, не был плохим поэтом. Он не был поэтом, о чём и писал, чем и был интересен», — писал о его творчестве Игорь Шайтанов. Творчество Пригова — один из первых вариантов ответа на ключевой для современной культуры вопрос: можно ли писать стихи после Освенцима и ГУЛАГа. После того как проект «человек» оказался фактически под угрозой закрытия, Пригов уверенно говорит: «Нет, поэзии больше не будет, она умерла, мировая культура распалась на множество мелких обломков». Но из этих обломков вполне можно сконструировать что-нибудь эдакое. Тексты Пригова — это тексты-конструк­торы, иллюстрирующие основной принцип постмодернизма: не создавать новое, а бесконечно эксплуатировать старое. Опровергая, высмеивая и пародируя как классические, так и советские артефакты. В свою очередь, чтение Пригова в школе позволит поговорить о возможностях преодоления постмодернизма и о существовании другой, настоящей реальности, выход в которую ещё можно найти.

«Если, скажем, есть продукты

То чего-то нет другого

Если ж, скажем, есть другое

То тогда продуктов нет

 

Если ж нету ничего

Ни продуктов, ни другого

Всё равно чего-то есть —

Ведь живём же, рассуждаем».


Лев Лосев

В отличие от Пригова, Лев Лосев, друг и биограф Бродского, при всей своей мизантропии не готов отказаться от внутренних ценностей и убеждений. Тихий питерский мальчик, «влюблявшийся в отличниц» и презиравший себя за интеллигентскую слабость. Именно он под конец XX века оказался наиболее трезвым судьёй всему этому времени, который с языка культуры перешел на язык блатных понятий. И упразднивший за ненадобностью милосердие, правду, добро. По сути, Пригов и Лосев представляют две разных стратегии выживания современного индивидуума. Но, разумеется, смириться с господствующим постмодерном и позиционировать себя как человека играющего много проще, нежели предпочесть путь хранителя памяти. Трезвого и насмешливого аналитика, не боящегося потягаться с эпохой и при случае способного заговорить на её языке.

 

«Ф. П., владелец вислых щёчек,

поставил сына, блин, на счётчик!

Вся эта хрень произошла там из-за бабы, не бабла.

A C. был полный отморозок,

немало ругани и розог

он сызмалетства получил.

Сработал план дегенерата:

он разом и подставил брата,

и батю на фиг замочил.

Всё, повторяю, из-за суки.

Тут у другого брата глюки

пошли, а младший брат штаны

махнул на хиповый подрясник

и в монастырь ушёл под праздник.

Ну, вы даёте, братаны!».


Борис Рыжий

«Последний советский поэт» и последний романтик лихих девяностых, Борис Рыжий предлагает нам третью стратегию выживания в новом тысячелетии. Принять окружающую реальность как она есть и самому стать героем этой реальности. Героем окрестной провинциальной шпаны, героем потерянного поколения своих одноклассников («рубашка в клеточку, в полоску брючки, со смертью-одноклассницей под ручку по улице иду…»), героем московского литературного «света». Рыжий умел становиться понятным каждому. А его тематический спектр: любовь и смерть, стремление к славе и самоуничтожению, эмоциональная и языковая бравада — кажется и сегодня особенно близким подростку. Главное — помнить, что за эту браваду подросток, как некогда и сам Рыжий, может заплатить своей собственной жизнью.

 

«Жизнь — суть поэзия, а смерть — сплошная проза.

Предельно-траурна братва у труповоза.

Пол-облака висит над головами. Гроб

Вытаскивают — блеск — и восстановлен лоб

что в офисе ему разбили арматурой.

Стою, взволнованный пеоном и цезурой!».


Олег Чухонцев

1990-е для поколения нынешних старшеклассников уже стали историей, но те же 1990-е означают ещё и конец предыдущей эпохи. Эпохи, в которую выпало жить их родителям. Мифы, эмблемы, сюжетика и аналитика этой эпохи полнее всего отражаются в текстах Олега Чухонцева. «Тихого лирика», внимательного летописца последних десятилетий, напряжённо вчитывающегося в ход истории и вычисляющего законы её мясорубки. Его поэзия трудна даже для взрослых, не только для старшеклассников. Трудна и всё-таки необходима, так как это — своего рода разбор наследства, с которым мы вступили в новое тысячелетие. И лучше Чухонцева об этом наследстве не расскажет никто.

 

«Всё óрут на óрищах, а оглянуться —

тьму чудищ очнувшихся вывернет лемех,

из тени Эллады в Египет вернуться:

какие-то сфинксы в буденовских шлемах

с гранитными песьими головами,

с прооранными ушами, с рябыми

брылами, и дикий дерет геловани

пустыню царапками гробовыми».


Сергей Гандлевский

Едва ли не единственный в современной поэзии наследник и ученик Ходасевича. Сергей Гандлевский более чем кто-либо способен обучить молодого читателя трезвому взгляду на мир и себя самого. В его поэзии есть место и обаянию юности («молодость ходит со смертью в обнимку»), и разочарованию зрелости, и поискам, и надеждам, и горьким признаниям. А самое главное — его лирика убеждает нас в целостности бытия. В том, что как бы мы, по его собственному выражению, ни рыпались, как бы мы ни поддавались инерции клипового мышления, мир вокруг помнит и Блока, и Пушкина, и советские послевоенные марши. И мы все по-прежнему говорим на одном языке — особенно если речь о любви.

 

«Мне тридцать, а тебе семнадцать лет.

Наверное, такой была Лаура,

Которой (сразу видно, не поэт)

Нотации читал поклонник хмурый <…>

Был месяц май, и ливень бил по жести

Карнизов и железу гаражей.

Нет, жизнь прекрасна, что ни говорите.

Ты замолчала на любимом месте,

На том, где сторожа кричат в Мадриде.

Я сам из поколенья сторожей».


Вера Павлова

Появление Веры Павловой в литературе в конце 1990-х было встречено громким скандалом. Она одна из первых авторов нового времени, сделавшая свою «женскость» предметом поэзии. Критики спорили, в какой мере эротика может быть фактом литературы, а откровенность признания — претендовать на лирическое открытие. Имеет ли Павлова право именоваться современной Сафо или её поэзия — эпатаж и дань культуре всеобщей зашкаливающей откровенности? Критики спорили, а читатели продолжали ждать новых стихов. Ведь, по словам тех же критиков, одна из особенностей Павловой — говорить о том, о чём другие молчат.

 

«Настоящее — это настой

из нестоящих вроде вещей,

но стоящих над самой душой,

чтобы вещими сделаться в ней,

став соавторами букваря

немоты, наготы, чистоты…

Настоящее — это сто я,

потрясённых единственностью ты».


Ирина Ермакова

Среди прочих поэтов, названных выше, имя Ирины Ермаковой может прозвучать спорно, но именно оно подводит нас к разговору о социальной поэзии. Социальной не в смысле реакции на политические перипетии, а в смысле пушкинского утверждения «что чувства добрые я лирой пробуждал». В отличие от большинства современных поэтов, чья лирика главным образом я-центрична, поэзия Ермаковой ориентирована на обращение, устремлена к собеседнику. Её книга «Улей» — лучшая точка отсчёта для понимания другого, для обучения той самой пресловутой толерантности, которая в её случае не навязана кем-то извне. Она вырастает из ощущения, что в этом разомкнутом мире у всех нас имеется общий бэкграунд, общая память о чуде и общая боль.

 

«…Их тела прозрачны. Тени прошиты светом.

Каждая — носит в себе сына.

— Человек — это глина. — И дух! — Дух и глина.

(сыновей убьют — но они не знают об этом)

Первая — девочка. Вторая — почти старуха.

Над головами их по горящей сфере.

— Слушай, Маш, а он… он тебе верит?

Верит Иосиф, что… от Святого Духа? <…>

Усмехнулась Мария. Сияет Елизавета.

Луч сломался. Тени подсвечены снизу.

Тонет солнце за кровлями Назарета.

И родится Свет. Но прежде — Свидетель Света.

Красноглазый голубь разгуливает по карнизу».


Линор Горалик

Ультрасовременная поэзия Линор Горалик создана c учётом всех актуальных примет настоящего («…ты чирикнул, я тебя ретвитнул…»). И демонстрирует безграничность словарных, технических и визуальных художественно-выразительных средств. Но при ближайшем рассмотрении оказывается поэзией голого человека на голой земле. Молодому читателю, в общем, нетрудно поставить себя на место героя, охваченного первобытным ужасом перед разверстой реальностью. Ведь все мы однажды встречаемся с жизнью, любовью и смертью впервые. С чем современный человек выходит в мир, какие реальные инструменты познания и сопротивления у него есть? Линор Горалик, разумеется, перечисляет не все, но кое-чем из того, что в её лирике упомянуто, можно воспользоваться.

 

 

«Вся столица сияла, сияла да толковала,

как Маруся над лесом летала да токовала.

Вся станица слушала, слушала да кивала,

как Маруся певала:

„Да, допускаю, что будущее тревожно,

но войско Твоё отважно.

Из того, что нужно, многое невозможно

и потому неважно“ <…>

У Маруси два пулевых, одно ножевое.

Немцы её того — а она живая».

Источник: http://mel.fm/2016/07/27/modern_poets

У Мадонны украли бюстгалтер и стринги
Арнольд Шварценеггер сфотографировался рядом с сыном, пока тот валялся без сознания.
Состояние здоровья дочери Андрея Кончаловского, Марии, на 19 мая 2014 г
Дочь актера Андрея Хорошева совершила ДТП
Открытое письмо Андрея Макаревича Эдуарду Лимонову. Полный текст
Божену Рынску приговорили
У Дмитрия Хворостовского обнаружена опухоль мозга
Кто украл памятник Евгению Леонову
Письмо Варлама Шаламова в «Литературную газету», 1972
Нобелевская речь Михаила Шолохова
Интервью Владимира Набокова журналистке Нурит Берецки
Пародия Винокура на Владимира Высоцкого