Письмо Бориса Пастернака — Варламу Шаламову

Б.Л. Пастернак — В.Т. Шаламову
9 июля, 1952 г.

Дорогой Варлам Тихонович! В середине июня Ваша жена передала мне две Ваши книжки и записку. Я тогда же по собственному побуж­дению пообещал ей, что напишу Вам. Это очень трудно сделать. Я склоняюсь перед нешуточностью и суровостью Вашей судьбы и перед свежестью Ваших задатков (ост­рой наблюдательностью, даром музыкальности, восприимчивостью к осязательной, материальной стороне сло­ва), доказательства которых во множестве рассыпаны в Ваших книжках. И я просто не знаю, как мне говорить о Ваших недостатках, потому что это не изъяны Вашей личной природы, а в них виноваты примеры, которым Вы следовали и считали творчески авторитетными, ви­новаты влияния и в первую голову — мое. И, для того чтобы Вам стало яснее дальнейшее (а со­всем не из поглощенности собой), я скажу несколько слов о себе.

Если бы мне можно было сейчас переиздаться , я бы воспользовался этой возможностью для того, чтобы ото­брать очень, очень немногое из своих ранних книг и в попутном предисловии показать несостоятельность ос­тающегося в них и предать его забвению. Я пришел в литературу со своими запросами живо­сти и яркости, отчасти сказавшимися в первой редак­ции книги «Поверх барьеров » (1917 г.). Но и она претер­пела уже некоторые искажения. Я был на Урале, а издатель, плативший этим дань футуризму, приветст­вовал опечатки и типографские погрешности как поло­жительный вклад в издание и выпустил книгу, не по­слав мне корректуры. Какие-то свежие ноты были в нескольких стихотво­рениях книги «Сестра моя жизнь ». Но уже «Темы и Ва­риации» были компромиссом, шагом против творческой совести: такой книги не существует. Ее не было в за­мыслах, в намерении. Ее составили отходы из «Сестры моей жизни», отброшенный брак, не вошедший в на­званную книгу при ее составлении.

Дальше дело пошло еще хуже. Наступили двадца­тые годы с их фальшью для многих и перерождением живых душевных самобытностей в механические навы­ки и схемы, период для Маяковского, еще более убийст­венный и обезличивающий, чем для меня, неблагопо­лучный и для Есенина, период, в течение которого , напр. Андрею Белому могло казаться, что он останется ху­дожником и спасет свое искусство, если будет писать противное тому, что он думает, сохранив особенности своей техники, а Леонов считал, что можно быть после дователем Достоевского, ограничиваясь внешней цвети­стостью якобы от него пошедшего слога. Именно в те годы сложилась та чудовищная «советская» поэзия, эк­лектически украшательская, отчасти пошедшая от кон­структивизма, по сравнению с которой пришедшие ей на смену Твардовский, Исаковский и Сурков, настоя­щие все же поэты, кажутся мне богами. В разбор всей этой и моей собственной ерунды я вхожу только потому, что потом буду говорить о Ваших тетрадках.

Из своего я признаю только лучшее из раннего (Февраль, достать чернил и плакать… Был утренник, сводило челюсти) и самое позднее, начиная со стихотво­рения «На ранних поездах». Мне кажется, моей настоя­щей стихией были именно такие характеристики дейст­вительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно назван­ной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого, и очень горько, что очень рано, при столкновении с литературным нигилизмом Маяковского, а потом с общественным нигилизмом революции, я стал стыдиться этой прирожденной своей тяги к мягко­сти и благозвучию и исковеркал столько хорошего, что, может быть, могло бы вылиться гораздо значительнее и лучше. Но, повторяю, только Вы сами и мое уважение к Вам заставляют меня касаться материй, не заслуживающих упоминаний, потому что, даже обладая даром Блока или Гёте и кого бы то ни было, нельзя останавливаться на писании стихов (как нельзя не прийти к выводу, сделав ведущие к нему посылки), но от всех этих бесчисленных неудач и недомолвок, прощенных близкими и поддер­жанных дурным примером, надо рвануться вперед и шагнуть к какому-то миру, который служит объеди­няющей мыслью всем этим мелким попыткам; надо что­-то сделать в жизни; надо написать философию искусст­ва, новую и по-новому реальную , а не мнимую и кажу­щуюся; надо написать повесть о жизни, заключающую какую-то новость о ней, действительную, как открытие и завоевание; надо построить дом, которому все эти пло­хо написанные стихи могли бы послужить плохо прите­санными оконными рамами; надо после этих стихов, как после неисчислимо многих шагов пешком, оказаться на совсем другом конце жизни, чем до них.

Не думайте, что я сужу и осуждаю себя и Вас и столь многих в этом роде с официальных нынешних по­зиций. Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще Вас правым, его бесче­ловечности недостаточно, чтобы, не согласясь с ней, тем уже и быть человеком. Но его расправа с эстетическими прихотями распущенного поколения благодетельна, даже если она случайна и является следствием не­скольких, в отдельности, ложно направленных толчков. Видите, какого труда и потери времени Вы мне стоите. А Вы будете огорчаться, обижаться и, чего доброго, еще строго критиковать это длинное и проклятое письмо на такие кропотливые и невылазные темы, ко­торое я пишу начисто и которого не буду переписы­вать. Итак, что я хочу всего настоятельнее и прежде всего сказать Вам? Пусть все написанное послужит Вам сту­пенью к дальнейшему совершенствованию. Я говорю о Вашем внутреннем совершенствовании, о совершенст­вовании главной Вашей, наиболее Вашей, мысли в жиз­ни, о совершенствовании какого-то, Вам ведомого (это Ваш секрет) излюбленного поворота воображения или сосредоточения сил, почти предопределенного и в кото­ром Вы считаете свое предназначение. Не о совершенствовании стихописания (избави боже), потому что ника­кие стихи, и написанные гораздо лучше, не самоцель и сами по себе яйца выеденного не стоят, — это Вы сами знаете, это знает проявленная Вами даровитость.

В заключение все же немного о Ваших стихах. Я, по­ моему, уже достаточно расправился с самим собою и не буду осложнять разбора Ваших грехов постоянным сравнением со своими.

1) Удивительно, как я мог участвовать в общем раз­врате неполной, неточной, ассонирующей рифмы. Сей­час таким образом рифмованные стихи не кажутся мне стихами. Лишь в случае гениального по силе и ослепи­тельного по сжатости содержания я, может быть, не за­метил бы этой вихляющей, не держащейся на ногах и творчески порочной формы.

2) Ваша сильная сторона — «Волшебный мир всеоб­щих соответствий», строчки и строфы с образно хорошо воплощенными черточками природы и жизни: Перчаток скрюченный комок. — И безголовое пальто, со стула руки опустив. — Гребенка прыгает в углу, катаясь лодкой на полу. — В колючих листьях огуречных. — И запах приго­ревшей каши напоминает шоколад. — Тяжелый лебедь шлепается в лужу. — Хотели б ветки сбросить тяжесть, какая им не по плечам. — Огонь перелетает птицей, как ветром сорванный орел. — Мне не забыть рябых озер. — Пузатых парусов. — Гравюру мороза в окне! — Ползет как кошка по карнизу — Изодранная в кровь заря. — В подсвечниках сирень». Волнистым льдом, оплывшим стеарином Беспомощного горного ключа. — Но, разглядев мою подругу, Переглянулись зеркала. — И ногти листвен­ниц натерты изумрудом. Я мясом с птицами делился. — Деревьям ветви заплести.

3) Ваша слабая сторона, отрицательное начало, под­тачивающее все Ваши удачи, все счастливые Ваши под­ступы и живые вступления к теме, это Ваши частые, почти постоянные переходы от фигур и метафор, основанных на действительно существующих ощущениях, к игре разнозначительными оттенками слова, к голой сло­весности, к откровенному каламбуру. Неужели и в этом виноват только я? Неужели Вы не замечаете разруши­тельного, обесценивающего действия этого элемента, подрывающего, подтачивающего все Ваши добрые дос­тижения тем вернее, что почти всегда Вы начинаете Ваши длинные, зачастую растянутые стихи с обрисовки действительно виденного или пережитого, а когда этот неподдельный запас истощится (тут бы и кончить сти­хотворение), приписываете к нему многословное и натя­нутое каламбурное дополнение, производящее впечат­ление рассудочной неподлинности? Или, может быть , я чего-то не понимаю! Я ведь и «романтическую иронию» не очень-то жалую. Сейчас я приведу Вам примеры оп­ределенно отрицательные, чтобы Вы поняли мою мысль. Но иногда, когда эта игра не так оголенно упирается в общеупотребительные выражения и поговорки, т. е. ко­гда она не сведена так явно и сознательно только к ре­чевому острословию, а сверх фразы, заключает в себе и что-то иное, эта фигура не только приемлема, но бывает часто и хороша , чему тоже будут примеры.

а) Вот эти (на мой взгляд) срывы (после хороших частей, строф и страниц): Бродя в изорванных лаптях, Ты лыко ставила мне в строку. — Толок речную воду в ступе, В уступах каменных толок. — И зайцы в том краю не смели б показаться, куда-нибудь на юг, Гнала бы их, как зайцев. — Он фунта лиха знает цену. И за ценой не постоит. — Снег чувствует себя как ветеран войны на чтенье Воспоминаний для ребят. — И он нас здесь интересует, как прошлогодний снег. — Вся белая от страха, Нитка чуть жива. — А в строчке: «Река по­эзии впадает в детство» налет этого приема топит и обесцвечивает живую и ценную мысль.

в) Вот примеры, где по видимости такой же прием, но наполненный истинным содержанием или вовлечен­ный в поток настоящего поэтического движения и им разогнанный, производит совсем иное впечатление. Хо­рошо, удачно, допустимо : — Земля поставлена на карту и перестала быть землей. — Мы живы не только хлебом и утром на холодке кусочек сухого неба размачиваем в реке (очень хорошо). — Рукой отломим слезы, Такой уж тут мороз. — И кровь не бьет и кровь не льет — До свадьбы заживет. — И надоевшее таежное творенье, не­ брежно снегом закидав (хорошо), Ушел варить лимон­ ное варенье и т. д.

4) Жалко, что эта умственная напряженность меша­ет Вам ввериться задаткам лирической цельности, кото­рая Вам свойственна и прорывается отдельными стро­фами: Им тоже, может статься, Хотелось бы годок не знать радиостанций и автодорог. — Где юности твоей условие, Восторженные города, Что пьют подряд твое здоровье, Всегда , всегда… — И в снежной синей пене То­нули бы подряд Олени и тюлени, Долины и моря. — Я писал о чем попало, Но свою имел я цель. В стекла била, завывала, И куражилась метель. Но этой легкости и стройности надо подчинять не отдельные четверостишия, а целые стихотворения. Из них мне понравились многие : «Мне грустно тебе называть имена», «В нем едет Катя Трубецкая», «У об­лака высокопарный вид», «Поездка» (только нехорошо, где… Ты взглядом узких карих глаз Показывала вверх, т. е. нехорош этот надуманный зенит и нехорошо то, что он ее оставляет). «Гусеница», «Приманка», «Платье ко­роля », «Свадьба колдуна» (отчасти), начало «Кареты прошлого » в «Космическом » все об Уране, «Ты, верно, снова замужем», «Сестре Маше », «Вечерний холодок».

Но почти ни одно из них, несмотря на серьезность со­держания стихотворения «Сестре Маше» и тонкость и вдохновенность многих других, не понравилось мне це­ликом, безоговорочно. Итак, чтобы подвести итог этим разговорам о сти­хах, вот мое общее по ним заключение, мое мнение. Вы слишком много чувствуете и понимаете от природы и пережили слишком чувствительные удары, чтобы можно было замкнуться в одни суждения о Ваших дан­ных , о Вашей одаренности. С другой стороны, слишком немолодо и немилостиво наше время, чтобы можно было прилагать к сделанному только эти облегченные мерила.

Пока Вы не расстанетесь совершенно с ложною не­полною рифмовкой, неряшливостью рифм, ведущей к неряшливости языка и неустойчивости, неопределен­ности целого, я, в строгом смысле, отказываюсь при­знать Ваши записи стихами, а пока Вы не научитесь отличать писанное с натуры (все равно с внешней или внутренней) от надуманного, я Ваш поэтический мир, художническую Вашу природу не могу признать по­эзией. Все это я говорю «В строгом смысле », но в твор­честве никакого смысла, кроме строгого и не существу­ет. И зачем мне щадить Вас? Вы не бездарны и с жизнью связаны очень тесною связью высокой худо­жественной восприимчивости, явствующей из Ваших строк. Если бы даже двадцать Пастернаков, Маяков­ских и Цветаевых творили беззаконие, расшатывая свои собственные устои и расковывая враждебные им силы дилетантизма, все равно эта Ваша связь с жиз­нью, а не их пример, давно должна была подсказать Вам, что Вы себя и Ваши опыты должны подчинять дисциплине более даже суровой, чем школа жизни, та­кая строгая в наши дни.

Но довольно о стихах. Я бы о них не писал, и я не пи­сал бы Вам, если бы мне не верилось, что атмосфера в будущем, может быть, уже недалеком, смягчится, что наваждение безвыходности развеется и снято будет с общего склада современных судеб, что у Вас будет про­стор и выбор, когда Вам понадобится более вольный и менее стесненный взгляд. И вот с этой целью, чтобы от­вести Ваш взор, слишком прикованный к стихам (все равно — своим и чужим), прикованный слишком кол­довско, мелко и слепо, я и написал Вам это все. Будьте здоровы. Не сердитесь на меня. Я верю в Ваше будущее.

Ваш Б. Пастернак

Р. S. Для проверки своего мнения я показал Ваши книжки и свое письмо жене, женщине из военной сре­ды, человеку здравому, уравновешенному и скорее ста­рого закала, не склонному к вольностям новаторства, левизне и декадентщине. Она бегло, поверхностно про­смотрела несколько стихотворений и, прочтя письмо, сказала : «По-моему, очень талантливо, и ты отозвался слишком строго, пристрастно и субъективно. Я знаю твои взгляды, но нельзя их навязывать другим». Так что, может быть , я несправедлив.

И я упустил сделать главное, поблагодарить Вас за присланные книжки и за доброе Ваше отношение ко мне, незаслуженное.

Он сказал, что он писал так, как говорил сам с собой, что потому так много и строго написал, что это большое, настоящее творчество, что это — «серьезный случай» в литературе (приписка рукой Г.И . Гудзъ).

Стриптиз-клуб из Ростова жертвует однодневный заработок на помощь лагерю "Артек"
Группа панк-даунов из Финляндии Pertti Kurikan Nimipäivät (PKN)
Константин Хабенский покидает Россию
Ответ Константина Эрнста на критику новогодних шоу на Первом канале
Фотографии Томаса Хаммонда советского периода. Полный архив
"Рагу из синей птицы". Статья о творчестве группы «Машина времени». 1982 год
Нобелевская речь Михаила Шолохова
«Берлинская речь» Рональда Рейгана. Полный текст
ПЛАН МАРШАЛЛА. Речь с программой помощи в Гарвардском университете 5 июня 1947 года
Нобелевская речь Уильяма Фолкнера
Рецензия на «Салют-7
Дмитрий Дюжев о "неблагодарных соотечественниках". Видео и комментарий по поводу интервью ...